Главная / Публикации / Т.А. Пономарева. «Потаенная любовь Шукшина»

Иван-дурак и изящный черт

После смерти Василия Макаровича в публикации Лидии Федосеевой появилась в журнале «Наш современник» сатирическая сказка Шукшина «До третьих петухов». Это произведение проявило новую сторону в творчестве Василия Шукшина, породнившую его с традициями Гоголя и Салтыкова-Щедрина. О чем эта сказка? Об Иване-дурачке, который должен до третьих петухов принести справку о том, что он не дурак.

В одну из встреч, помнится, Георгий Бурков делился своими умозаключениями:

Если бы меня попросили как-то обозначить явление Шукшина, то я предпочел бы такое «неуклюжее» определение, как «авторское творчество». В каждом созданном произведении, будь то написанная строка или сыгранный образ, обнаруживаются черты характера, биографии Шукшина. Он секретов не имел. Садился и писал страничку и тут же ее читал.

«До третьих петухов» писалась на глазах у Буркова, с учетом даже его пожеланий. Например, Шукшин спрашивал у своего верного Джорджоне:

— Куда идет Иван?

— Вот туда, — отвечал Георгий Бурков. — Здесь Змея Горыныча надо бы вставить.

— А как его играть будут?

— Три актера играют три головы.

— А как они войдут?

— В окно три головы просунут.

— Вот и хорошо, — соглашался Василий Макарович, довольный таким ходом дела.

И на всем протяжении сказки мы любуемся чисто шукшинским поворотом мыслей, озорством, но с глубоким смыслом, отчасти от личных ассоциаций и от личной судьбы. И каких только в пути испытаний и соблазнов не встречает современный Иван-дурак! Баба-яга предлагает Ивану даже «коттеджик». Нет, Ивану нужна только справка! Меркантильная сторона Ивана-дурака не интересует. Дальше — больше. Встречается на пути Ивана храм со стражником, который не пускает чертей внутрь его. А черти-то очень современные — в карты играют, пьют не соки, а кое-что покрепче. ВИА напропалую грохочут, девицы полуголые танцуют. А стражник — неприступная стена, не пускает этот сброд в храм — таковы у него задачи. Храм — это, несомненно, внутренний мир самого Шукшина. Впрочем, не только его одного.

Появление Ивана кстати. Он же дурак. Изящный черт тут как тут. Уговорили Ивана отвлечь стражника. Дело сделано. Черти валом повалили в храм, уже иконы срывают, свои по углам лики рисуют, повсюду трамтарарам творят, а про Ивана-то и забыли.

Но он сам про себя напомнил. Немного пуганул изящного черта и его разношерстную компанию. Отрядили Ивану сопровождающего, как обещали, чтоб довел он дурака до Мудреца, у которого нужно добыть эту пресловутую справку.

Перед нами предстает следующая картина. Уже в научном мире, опять карикатурно, опять гиперболизированно и насмешливо.

Например, что такое в понимании автора представляет собой этот пресловутый Мудрец? «Гротесковое умопомрачение, паразитирующее на имени Науки», и в то же время обладающий необыкновенной властью: может «разрешить» вулкану извергаться или объявить недействительным любой действительный факт. Мудрец — сила, создающая «теоретическую базу под действия чертей». Мысль, по-моему, до сих пор актуальная!

Академик Дмитрий Лихачев в «Заметках о русском» высказал такую мысль:

Черт у каждого народа не то, что для народа характерно или типично, а как раз то, от чего народ отталкивается, открещивается, не признает.

Впервые является Ивану помощь в лице донского атамана.

— Доигрался, сукин сын? — закричал он на Ивана. — Доигрался? Спеленали!

Конечно, атаман побеждает Змея Горыныча, а Иван возвращается в библиотеку.

Казачья тема возникает опять не случайно, как продолжение «Стеньки Разина».

«Разин для меня — вся жизнь!» — скажет однажды Шукшин.

И это у него, видимо, в крови. Не забывайте, что рядом со Сростками располагается Пикет-гора, где некогда стоял казачий пост. Следовательно, рядом жили и потомки этих казаков.

История же с Иваном-дураком завершается тоже весьма оригинально. Получает наконец Иван вместо справки печать: мол, напиши сам, что хочешь, да заверь. А дурак не знает, что делать с этой печатью.

И в самом деле, за какую печать спрятать нам собственные мысли, в какие рамки их поместить? Да и не судьба ли Шукшина за судьбой Ивана-дурака скрывается?

Сам Шукшин видел за Иваном судьбу русского человека, который во все времена представлял некую загадку для Европы. В самом деле, чего не хватало дворянам-народникам, которые уходили в деревни обыкновенными учителями? Впрочем, русский учитель был всегда просветителем.

А декабристы, лучшие сыны Отечества, представители высшего общества, вышли в 1825 году на Сенатскую площадь, а потом одни были казнены, другие отправлены на каторгу в Сибирь.

Шукшин об этом так сказал:

— Приходит на память одно старомодное слово — «подвижничество». Я знаю, «проходил» в институте, что «хождение в народ» — это не самый верный путь русской интеллигенции в борьбе за свободу, духовное раскрепощение великого народа. Но как красив, добр и великодушен был человек, который почувствовал в себе неодолимое желание пойти и самому помочь людям, братьям. И бросил все и шел. Невозможно думать о них иначе, чем с уважением. Это были истинные интеллигенты! Интеллигенты самой высокой организации.

И нам, почитателям таланта Василия Макаровича, думать о нем невозможно иначе как с уважением. Да разве сам Шукшин не был подвижником «самой высшей организации»?

Кинорежиссер, кинодраматург, киноартист, прозаик, поэт — и все это сочеталось в одном имени. Как объять этот разноречивый поток сознания, объединенный органичностью воли сибирского характера?

Шукшин «вломился» в кинематограф в шестидесятых годах, объединив в своем творчестве две области — кино и литературу. Коренной сибиряк целеустремленно и кропотливо начал заниматься поиском народных истоков русских характеров, воспел вековые, судьбоносные основы жизни и не менее вечные ее сложности и парадоксы.

Через все творчество Василия Макаровича прошли излюбленные мотивы — Сибирь и сибиряки.

Помню, в ЦДЛ ко мне подошел мой давний друг, поэт-сибиряк Сергей Красиков, сообщив, что в Вологде готовится сборник воспоминаний о Шукшине, и добавил с горечью:

— Слишком много о нем пишут и те, кто плохо при жизни к Шукшину относился, и те, кто на его имени хочет в нашу литературу въехать. Василий Белов сказал: вот осядет эта «пена», и тогда напишут о Василии Макаровиче самое нужное и главное слово. Истинное уважение долго болит.

Сразу поверилось — Василий Белов напишет. Он любит правду, как и Василий Шукшин, который в свое время успел выразить письменно уважение к вологодскому другу:

Я легко и просто подчиняюсь правде беловских героев.

...Без любви к тем мужикам, без сострадания скрытого или явного, без уважения к ним неподдельного так о них не написать. Нет. Так, чтоб встали они во плоти: крикливые, хвастливые, работящие, терпеливые, совестливые, теплые, родные. Свои.

И тут не притворишься, что они есть, если нет ни того, ни другого. Бывает, притворяются — получается порой правдиво, и так пишут критики: «правдивый рассказ», «правдивый роман». Только... Как бы это сказать? Может, «правда» и «правдивость» суть понятия вовсе не схожие? Во всяком случае, то, что я сейчас разумею под «правдивостью» — хитрая работа тренированного ума, способного более или менее точно воспроизвести схему жизни, — прямо враждебно живой правде. Непонятные, дикие, странные причины побуждают людей скрывать правду. И тем-то дороже они, люди, роднее, когда не притворяются, не выдумывают себя, не уползают от правды в сторону, не изворачиваются всю жизнь. Меня такие восхищают. Радуют. Работа их в литературе, в искусстве значит много: талантливая, честная душа способна врачевать, способна помочь в пору отчаяния и полного безверия, способна вдохнуть силы для жизни и поступков.

Высокая оценка Шукшина творческой индивидуальности Василия Белова продиктована еще и родственностью душ:

Может, я по родству занятий с писателем и подивлюсь его слуху, памяти, чуткости. Но и по родству же занятий совершенно отчетливо понимаю: одной памяти тут мало, будь она еще совершенней.

«Без любви», «без сострадания», «без уважения» нельзя прикасаться к народной тематике — так в подтексте, но и в жизни обоих писателей — так же. «Истинное уважение долго болит

Оба писателя вышли из деревень, поэтому испытывали друг к другу притяжение. Но Шукшин болезненно переживал, когда на него навешивали ярлык «деревенщик». Сердито говорил:

— Будто загнали в загон, мол, не высовывайся. В деревне восемьдесят процентов населения раньше жило, ну, сейчас поменьше, а все сто процентов — оттуда, так ведь это все не деревня, а город. Какие же мы деревенщики, мы народные писатели!

Свое раздражение по поводу унизительного разделения некоторыми деревни и города Шукшин неоднократно выражал в своих интервью, статьях, рассказах. Это вроде зубной боли — постоянно присутствовало в нем.

 
 
Яндекс.Метрика Главная Новости Обратная связь Книга гостей Ресурсы
© 2008—2018 Василий Шукшин.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.